Черты национальной политической культуры
Одна из важнейших черт русской политической культуры – различие между легальностью и легитимностью. Ярким примером зазора между этими двумя понятиями стало освобождение Москвы Мининым и Пожарским. Легальными законными правителями Москвы в то время были польско-литовские оккупанты, а мясник Минин и князь Пожарский были представителями гражданского общества. Они нарушили закон – пошли и свергли легальную власть в Москве, потому что она была нелегитимной, но были оправданы историей. В этом и есть важнейший смысл нашей национальной политической культуры.
Мы легитимисты, а не легалисты, для нас закон что дышло. И если у какой-то легальной власти нет формальной легитимации, такая власть сбрасывается, а в действие вступает легитимность, которая post factum оправдывается народом. И всякий раз, когда настает смутное время, народ дает о себе знать. Если же коснуться фундаментальных основ нашей политической культуры, то здесь как раз преемственность есть. Существует несколько основных принципов, составляющих основу наших цивилизационных предпочтений.
Россияне – безусловные сторонники мессианства, то есть того, что у государства должна быть миссия. Она может по-разному формулироваться, но она должна быть. Если государство – это некий технический механизм, то такое государство мы не признаем, мы его разносим, мы ему не подчиняемся и не верим. Такое государство-менеджера мы, скорее всего, оплюем, нарушим все его законы и запреты и будем вести себя как захотим, пока нас не остановят. А для того, чтобы нас остановить, нужна идея, сила здесь не поможет.
Мы очень любим цельность. У нас это может называться соборностью, может называться коммунизмом, коллективизмом или социализмом. В одиночку мы становимся очень большими индивидуалистами и сами же страдаем от этого. Может быть, поэтому мы и любим соборность. Это не противоположные вещи. Понимая, куда нас заведет наш индивидуализм, мы предпочитаем держаться все вместе. Цельность и единство для нас принципиальные вещи.
Третья наша черта – консерватизм, мы очень консервативные люди. Может быть, потому, что мы очень свободолюбивы, мы предпочитаем, чтобы наше свободолюбие находилось в рамках семьи, в рамках устоев, традиций. Возможно, мы не доверяем себе – что мы можем сделать, если не будем соблюдать определенные нравственные законы? Мы понимаем, что должна быть инстанция, которая будет нас «поправлять». Иными словами, нам нужно государство, которое будет наставлять нас на путь истинный, напоминая: вот это, друзья, хорошо и поэтому разрешено, а вот это, друзья, плохо.
Пункт четвертый – державность. Для нас государство – ценность само по себе. Мы любим государство, мы любим державу, любим, когда государство большое. Казалось бы, какое нам дело до государства, если сытно? Огромное дело! Нам и еда не еда, когда у нас с Россией что-то не так. А когда нам нечего есть, но Россия, как нам кажется, укрепляется и процветает, мы торжествуем.
Нам также крайне необходима справедливость, поэтому мы очень не любим, когда ее нет. И даже когда ее действительно нет, мы должны говорить, что справедливость – это хорошо. Кто-то всегда должен говорить о справедливости. Тогда мы закрываем глаза на то, что ее не хватает или нет вообще.
Еще один нюанс – созерцательность. Наши люди не любят, когда ценностью называется эффективность, техничность, успешность. И даже когда нам показывают эффективность каких-то механизмов, но при этом не дают помечтать – мы это не ценим. В негативном случае наша созерцательность выражается как лень, в позитивном – как творческий гений.
На всех этапах политической истории, при всех формах правления в той или иной степени все эти принципы у нас сохраняются и преемствуются. Иногда власть категорически выступает против них, и тогда они дают о себе знать потом. В этом отношении мы совершенно не меняемся, остаемся такими, какими всегда были.
В 90-е годы прошлого века Россия сбросила модель, содержащую некоторые из этих принципов в своем советском издании: мессианство – это мировой коммунизм, целостность – это коллективизм и социализм. Консерватизма не было, на его месте был прогрессизм; державность была, справедливость была, созерцательность не была признана как ценность. Тот факт, что коммунистическая система, выражавшая эти принципы, отжила, был для всех очевиден. Ельцин пришел по принципу отвержения. Он был легитимен потому, что предшествующее нам надоело. Его идеологическая программа состояла в отрицании всех пунктов: это было антимессианство – никакое мы не великое государство, а нормальное; антицелостность – каждый живи как хочешь; антиконсерватизм – все прошлое, особенно советское, – бесконечная «кровавая гэбня»; антидержавность – берите суверенитета, сколько хотите; антисправедливость – да здравствуют олигархи! Такой была программа Ельцина.
И вот он назначает преемника, Владимира Владимировича Путина, который делает все наоборот: да, мессианство – мы великая страна. Цельность? Да, мы единый народ. Консерватизм? А я сам консерватор. Державность? А как же, сейчас введем федеральные округа. Справедливость? С этим хуже: Греф, Кудрин, но с другой стороны – пособия на рождение детей, тут уже справедливо. С созерцательностью опять плохо, но пять из шести основных ценностей декларируются, и люди поддерживают эту модель. С этим и связана путинская формальная легитимность власти, поэтому речь и идет о ее преемственности.
До кучи к размышлениям о том, кто мы такие, и чего нам надо.
Получать все записи на e-mail
